Я ещё много раз заставлю тебя плакать.

(Харрохак «Гидеон из Девятого Дома»)

Гидеон не особо задумывается о том, почему каждый раз одинокие блуждания по дворцу, сохранившему достоинство и красоту даже в своей заброшенности, приводят её на террасу. Может быть потому, что снаружи дома Ханаанского стоит отличная ясная погода. А её, привыкшую к печальным сумеркам Девятого, притягивают щедроты Доминика, пусть даже глаза приходится прятать за тёмными очками.

А может быть, причина не только в свежем морском воздухе, успокаивающем рокоте волн у подножия дворца и солнечном свете. Разумеется, чистым совпадением было то, что княжна Родоса любила проводить там своё время. И Гидеон вряд ли стала бы копаться в причинах и следствиях, если бы не гадкая сцена, которую Харрохак закатила после ужина. А она надеялась, что всё гадкое осталось на Девятой.

То, что Харроу в ярости Гидеон заметила только когда они остались наедине в своих покоях. Холодная сдержанность слетела с Преподобной как вуаль, которую она швырнула куда-то прочь.

- Скажи, ты так себя ведёшь назло мне, или по глупости?

- А как я себя веду? – пробормотала сбитая с толку Гидеон, чьи инстинкты притупились после обильной вкусной еды и не распознали угрозу вовремя.

- Понятно. Значит, по глупости, - Харроу кивнула.

- Ты сейчас о чём вообще? – Гидеон почувствовала, как хорошее настроение после хорошего ужина стремительно улетучивается.

- Ты меня позоришь! – Харроу изо всех сил старалась не повышать голос. – Своим нелепым поведением ты выставляешь на посмешище весь Девятый Дом!

- На посмешище? – Гидеон  позволила себе широко улыбнуться и прямо посмотреть в чёрные глаза, которые злыми угольками тлели на густо накрашенном лице. – Да весь твой Девятый – одно сплошное посмешище! Сборище выживших из ума старпёров, которые коллективно дрочат на дохлую хреновину в Гробнице!

Она точно знала, что захочет сделать Харрохак, поэтому легко перехватила её ладонь у своего лица.

- Нет, - всего на мгновение Гидеон позволила себе с силой сжать тонкую кисть, с удовлетворением отметив, что чёрные губы скривились в ответ. – Ты не дома. Нет Крукса, нет Агламены, нет твоих дряхлых верных. Здесь ты так вести себя не будешь, - она отбросила от себя руку Харроу, как гадкое насекомое, может быть впервые в жизни чувствуя, что на этот раз ей удалось одержать победу над Преподобной.

На лице Харрохак появилось выражение, которое могло бы сойти за лёгкое замешательство.

- Просто признай,  - продолжала Гидеон, - ты бесишься, потому что здесь ко мне относятся по-человечески. Принимают как равную, и…

… И Преподобная рассмеялась.

Не так, как смеются нормальные люди над чем-то действительно смешным. Гидеон внутренне подобралась, потому что ненавидела этот смех и отлично знала, что он означает. Что Харрохак уже нашла брешь в её броне, и вот прямо сейчас нанесёт злобный, меткий и болезненный удар.

- Ох, Господи, Сито… - Преподобная изобразила, что смахивает несуществующие слёзы с глаз. – Я только сейчас поняла…

Она шагнула вперёд так стремительно, что Гидеон не оставалось ничего другого, как упереться спиной в стену. А Харроу стояла почти вплотную, вскинув голову, и смотрела так, будто это она возвышалась над Гидеон, а не наоборот.

- Да кем ты себя возомнила? – чёрные глаза пригвоздили её к месту, словно острые булавки – бабочку. – Думаешь, если тебя пускают за общий стол - ты и правда стала им ровней? Это ты-то?

- Всё, замолкни, - Гидеон попыталась уйти, но Харрохак обеими ладонями толкнула её обратно.

- Нет, давай-ка я тебе сейчас кое-что объясню, Нав, - губы Преподобной сложились в то, что со стороны могло бы показаться улыбкой, но Гидеон отлично знала, что улыбаться Харроу просто не умеет. – Они обращаются с тобой как с равной лишь потому, что считают тебя Рыцарем Дома. Как думаешь – много бы осталось от их любезности, если бы они узнали, что ты – всего лишь безродный подкидыш, которую Девятый из милости приютил в своих стенах?

- Замолчи…

- Думаешь, Септимус разоделась бы с таким бесстыдством к ужину, словно собиралась подать на стол саму себя, если бы знала, ради кого так старается?.. Ты – никто, Сито. Ты просто груда мускулов, которую мы научили махать мечом. От тебя всего-то и требовалось, что притвориться Рыцарем и вести себя с достоинством, подобающим Девятому Дому. Но ты и на это не способна. Потом что понятия не имеешь, что это вообще такое – достоинство.

- Ты закончила? – тихо спросила Гидеон, когда Харрохак наконец замолчала, выплеснув заготовленную порцию яда.

Окатив её напоследок взглядом, одновременно выражающим все возможные оттенки презрения, Преподобная просто развернулась, эффектно взмахнув полой мантии, и ушла в свою половину комнаты, оставив Гидеон подпирать стену в одиночестве.

***

Находиться с ней в одном замкнутом пространстве, слушать, как она шуршит у себя на кровати своими записями, как сухо пощёлкивают её костяные браслеты, и даже просто дышать с ней одним воздухом, отравленным её злобным чувством собственного превосходства – было решительно невозможно.

Гидеон вышла из их общих покоев, тихо прикрыв за собой дверь, и долго без всякой цели бродила по пустым коридорам Дворца, иногда встречая по пути застывших безмолвных скелетов, которые слепо пялились на неё давно опустевшими глазницами. И невольно вспоминала ту ночь, много лет назад, когда точно так же в одиночестве бродила по ненавистному (но на тот момент она ещё не успела по-настоящему его возненавидеть) Дрербуру, пытаясь уйти как можно дальше от… От того, что сделала. Замок уже тогда находился в упадке. Гидеон была уверена, что никому бы не пришло в голову построить такого уродца, а просто однажды Дрербур вылез из промёрзлых недр никому не нужной планеты, словно дряхлый, изломанный скелет. Тёмные, сырые коридоры, безнадёжно изъеденные ржавчиной двери, ведущие в комнаты или пустые, или забитые бесполезным уродливым хламом. Это был замок-склеп, погружённый в тишину, возведённый на планете-могиле. И пока Гидеон пыталась затеряться в его холодной, угрюмой утробе, на её пути так же попадались лишённые плоти слуги. Конечно, далеко не такие опрятные, как во Дворце Первого Дома. Девятый ставил практичность превыше эстетики, поэтому в Дрербуре никому бы не пришло в голову полировать до белизны поднятые кости, а затем наряжать их в белоснежные туники.

Гидеон усмехнулась, представив во Дворце неряшливых скелетов Девятой: зеленоватые кости, с налипшими комьями земли, обёрнуты в белые куски ткани и прислуживают высокородным гостям за столом.

Картина получилась скорее печальной, чем забавной. И Гидеон не хотела вспоминать Дрербур, Девятую и всё, что там произошло. Если бы только Преподобная Харрохак позволила ей это сделать.

Она вздрогнула, ощутив на лице прохладный и свежий ночной воздух. Погрузившись в свои мысли, Гидеон не заметила, как ноги сами привели её на обзорную террасу, где в мягком лунном свете неподвижно застыла на каменной скамье знакомая женская фигура.

Гидеон неуверенно замерла в тенях арки на лестнице, уже поставив ногу на верхнюю ступеньку, и не зная, как поступить правильно. Можно было просто развернуться и тихо спуститься вниз. Вернуться в их покои, надеясь на то, что Харроу уже либо спит, либо, что вероятнее всего – ищет ответы на только ей известные вопросы где-то в недрах Дворца. Потом самой долго лежать без сна, без конца прокручивая в голове всё, что Харрохак успела ей наговорить. Либо… либо можно попробовать скоротать время в приятной компании княжны Родоса. И попробовать ни о чём не думать.

Гидеон решительно шагнула навстречу прохладному лунному свету.

- А ты замешкалась, - Дульсинея обернулась к ней с привычной тёплой улыбкой на лице и не выглядела удивлённой. Словно действительно ждала, что Гидеон придёт, как это обычно бывало днём. – Интересно, почему?

Гидеон, скованная своим нелепым обетом молчания, лишь склонила голову, украдкой любуясь молодой женщиной. В сиянии Доминика госпожа Септимус была прекрасной, но дневной свет безжалостно подчёркивал следы изнуряющей болезни, делая её уязвимо-трогательной. В мягких ночных сумерках её красота была волнующей, пленительной и безупречной.

- Да нет, я всё понимаю. Кажется, за ужином я чем-то оскорбила госпожу Нонагесимус. Правда, ума не приложу, чем именно, но я обязательно извинюсь перед ней, как будет возможность, - Дульсинея зябко поёжилась. - Поэтому мне очень приятно, что ты всё же решила выйти ко мне.

Гидеон стянула с себя плащ и осторожно укрыла её плечи.

В отличие от Харроу, которая находила наряды княжны Родоса откровенно непристойными, Гидеон считала, что обнажённая кожа, посеребренная лунным светом – выглядит прекрасно. Но лёгкой, отливающей зеленью ткани на ней было явно маловато.

- Спасибо, - Дульсинея благодарно улыбнулась, с видимым удовольствием закутываясь в плащ. – Протесилай не догадался предложить мне свой, а я забыла, что ночами здесь бывает холодно.

Увидев немой вопрос на лице Гидеон, Дульсинея изящно пожала плечами:

- Как часто я прихожу сюда по ночам? Когда не могу уснуть, и когда мне нужно подумать. Иногда и то и другое. Здесь тихо, умиротворённо. Мне становится легче. Я напоминаю себе, для чего я здесь, и это придаёт мне сил, - она вдруг смутилась, бросив взгляд на Гидеон. – Нечестно, что ты отдала мне свой плащ, и теперь мёрзнешь сама. Но… - Дульсинея лукаво улыбнулась, - твоя истинно рыцарская галантность очаровательна. Садись-ка рядом. Не хочу, чтобы тебе было холодно.

Гидеон, которая за свои восемнадцать лет успела как следует закалиться в промёрзших недрах Девятого Дома, вовсе не считала Ханаанскую ночь – такой уж холодной. Но мысль о том, чтобы оказаться так близко к госпоже Септимус заставила вспомнить слова Харрохак  - «Ты всего лишь безродный подкидыш».

«Ну и пусть», - зло подумала Гидеон, опускаясь на скамью.

Дульсинея тут же накрыла её плечи краем плаща и придвинулась теснее, обхватив её руку выше локтя своими ладонями.

Гидеон закрыла глаза, на несколько мгновений задержав дыхание, и сосредоточившись на этом удивительном ощущении – тепло другого тела, перетекающее в её собственное. Бедро, прикрытое полупрозрачной тканью, почти обнажённое, прижималось к её бедру, обтянутым плотным полимером. Локтём Гидеон чувствовала касание её мягкой груди. И легкие каштановые локоны, слегка взлохмаченные ночным ветерком, в которых хотелось зарыться лицом.

Некоторое время они тихо сидели, слушая мерный рокот волн у подножия Дворца, и Гидеон начала понимать, почему госпожа Септимус приходила сюда по ночам. Здесь и правда царили покой и умиротворение.

- Знаешь, о чём я думаю? – негромко спросила Дульсинея.

Гидеон едва заметно качнула головой.

- О том, что мы с тобой очень похожи. Ты заметила, что все вокруг всегда чем-то заняты? Ну, или делают такой вид. Или делают вид, будто знают, что делать. Я ещё не разобралась. Но мы… Мы с тобой здесь словно лишние. Ты и я. И пока остальные сбиваются с ног, чтобы угодить Императору, мы с тобой… Ну… Просто наслаждаемся видом на океан. На Девятой ведь нет океана? – Дульсинея кивнула самой себе. – Ну, конечно же, нет. Там ведь ничего нет кроме Гробницы, верно? Гробницы и тайн, похороненных вместе с ней…

Гидеон невольно поёжилась, искренне пожелав, чтобы Девятая, её Гробница, и её тайны провалились пропадом.

- Я глупости болтаю, да? Извини, - Дульсинея опустила взгляд. – Но когда ты рядом, так приятно говорить, что хочется. Знаешь, твой обет молчания – это даже хорошо. Мало ли, что ты могла бы ответить. Например – что ты проводишь со мной время просто от скуки. Пока твоя адептка разгадывает ликторский ребус без тебя. Или, например, что тебе меня просто жалко. Потому что здесь до меня никому нет дела. Меня и как соперницу-то никто не воспринимает. Но все снисходительно милы и вежливы. А с тобой я чувствую себя… обычной, понимаешь? На равных. Ну вот, - Дульсинея нервно усмехнулась, - я снова говорю всякую ерунду.

Гидеон возблагодарила свой Обет за то, что не приходиться мучиться с тем, что сказать. Вместо этого она просто накрыла ладонью узкую кисть госпожи Септимус и слегка пожала.

- Спасибо… - шепнула Дульсинея, коснувшись лбом её голого плеча. По коже тут же метнулись мурашки. – Уже поздно, и, кажется, мой рыцарь про меня забыл. Я отправила его выполнить кое-какое поручение. Мне неловко просить, но не могла бы ты проводить меня в мою комнату? Боюсь, сама я не дойду, - она виновато улыбнулась.

***

- Ты такая сильная, Гидеон. Протесилай – тоже силён, но слишком неуклюжий. Обычно он тащит меня, словно я бревно. А в твоих руках я чувствую себя чашей с драгоценным вином. Считай, что ты не пролила ни капли.

Опуская Дульсинею на постель, Гидеон в который раз за этот вечер ощутила, как лицо заливает жаром. Никто и никогда не считал её физические данные чем-то особенным. И уж тем более – не говорил о них с таким восхищением в голосе. Быть молодой и сильной в Девятом Доме было чем-то на грани неприличия. Поэтому сейчас Гидеон была особенно рада тому, что когда определялась её судьба выбор пал на меч, а не чётки.

Она огляделась, отметив для себя, что жрецы Дома Ханаанского разместили княжну Родоса и её рыцаря со всем возможным комфортом. На стенах спальни не было видно следов плесени, панорамное окно с целым стеклом находилось на солнечной стороне. И здесь было тепло. Потому что в углу мерно гудел небольшой обогреватель. Ещё один жест местного гостеприимства.

- Можно я сниму твои очки?

Вопрос застал Гидеон врасплох. Но госпожа Септимус смотрела на неё с такой искренней безмятежностью в синих глазах, грациозно раскинувшись среди подушек, и улыбалась с такой трогательной застенчивостью, что Гидеон не могла ей отказать.

Она склонилась, и Дульсинея коснулась её лица.

 Ладонь была прохладной, мягкой и очень нежной. Совершенно не к месту ей вспомнились руки Харроу (разумеется, Гидеон только в страшном сне могло бы привидеться, чтобы Харрохак к ней прикасалась). Загрубевшие, с вечно обкусанными до самого мяса ногтями и намертво въевшейся в кожу костяной пылью.

Кончики пальцев скользнули по дужке, задержались у виска, и лишь потом осторожно потянули очки вниз, будто боясь разрушить хрупкое равновесие между ними.

Дульсинея тихо вздохнула:

- Такие чудесные глаза. Золотые, как сфера Доминика. Жалко, что ты постоянно их носишь. Мне бы хотелось видеть твои глаза чаще, - она заговорщицки улыбнулась, - Знаешь, мне кажется, что одна из самых интересных тайн Девятого – это ты, Гидеон с золотыми глазами. Может быть, поэтому твоя адептка выходит из себя, когда кто-то оказывается к тебе слишком близко? Не хочет, чтобы  кто-то разгадал твою загадку? Но не думаю, что она сама понимает… А вот я бы рискнула. Может быть, получилось бы всё переиграть.

Последняя фраза прозвучала туманно и непонятно, но Гидеон это мало волновало. Когда красивая женщина считает тебя особенной, когда её гладкие пальцы медленно гладят тебя по лицу, а от мягкого взгляда синих глаз замирает сердце – думать вообще не хочется.

«А она вела бы себя так с тобой, если бы знала, кто ты на самом деле?»

Ядовитый шёпот Преподобной в голове, будто перестук костяных чёток, будто ноющая заноза, до которой невозможно дотянуться.

- И ты сама чудесная, Гидеон. Если бы ты только знала… - тихий голос Дульсинеи заставил Харрохак замолчать. Вытеснил её угрюмую мрачную тень вон из этой комнаты. От этой женщины пахло не затхлым склепом, а лёгким ароматом неведомых цветов. И лицо её покрывала не намалёванная маска черепа, а нежный румянец.

- Гидеон… - ладони опустились на плечи, поглаживая выступающие мускулы, а затем с неожиданной силой притянули к себе. Гидеон покачнулась и, чтобы не упасть, упёрлась ладонями по обе стороны от её головы. Колени скользнули по простыням, и Гидеон застыла над Дульсинеей, чувствуя, как расстояние между телами растворяется. Понимая, что забыла, как дышать.

А госпожа Септимус смотрела на неё снизу вверх со смесью лукавства и чего-то ещё. И всего на секунду Гидеон показалось, что в её синих глазах промелькнуло что-то порочное, холодное и очень чуждое.

Дульсинея приподнялась, обхватив одной рукой её за шею, и горячо зашептала, прижавшись влажным ртом к её полыхающему уху:

- Мне нравится твоё сильное тело. Чувствовать твои мышцы. Такие напряжённые и твёрдые здесь…  - свободная ладонь медленно спускалась от плеча к локтю. – И здесь… - теперь она гладила кубики пресса под облегающим полимером. – А вот здесь… - Дульсинея хмыкнула, - ты очень мягкая и горячая, Гидеон… - её пальцы крепко прижались к ткани между расставленных бёдер, и на какое-то мгновение Гидеон ощутила, что никакой ткани под этими пальцами просто нет. И в её собственной голове – тоже ничего нет. Кроме одной единственной картинки, которая непрошенная и незваная вспыхнула перед глазами, словно красная лампочка.

Гидеон даже не помнила, как мгновенно, буквально одним движением слетела с постели и выскочила из спальни вон, едва не высадив дверь плечом.

А потом, вернувшись в покои Девятых, обрадовалась тому, что хотя бы Харрохак убралась куда-то по своим гадким некромантским делам, и поэтому не придётся ничего объяснять. Потому что у Харроу была ещё одна отвратительная способность – обязательно замечать то, что Гидеон пыталась от неё скрыть.

И теперь, меряя комнату широкими нервными шагами, Гидеон пыталась понять, что вообще произошло в спальне госпожи Септимус.

Какого чёрта она сбежала так, будто её кипятком окатили?

- Твою мать! Ты пытаешься добить меня даже тогда, когда самой тебя нет рядом! – прошипела она в пустоту комнаты.

Гидеон надеялась, что всё плохое – осталось на Девятой. Тесная келья, дерьмовая еда, эта вечная холодрыга, и…

Маленькая Харроу, которая стоит между свисающими телами своих родителей и растерянно смотрит на верёвку в своих руках.

А потом переводит взгляд на Гидеон, в безмолвном ужасе застывшую в дверях.

Харроу ничего не говорит. Ей и не нужно. Её чёрные глаза, утонувшие в нарисованной маске черепа, сказали всё.

- Ты умеешь только предавать.

На следующее утро Преподобная не вернулась.

***

- Паламед сказал, что она сильно обезвожена, и крови много потеряла, но других видимых физических повреждений нет, - Камилла замялась, и добавила с лёгким раздражением, что, как уже успела понять Гидеон, у Камиллы маскировало сочувствие. – Но чтобы тебе было спокойнее, я могу попросить своего адепта осмотреть её… более подробно.

- Лучше не надо, - Гидеон нервно усмехнулась, подумав о том, что после осмотра Секстусу придётся переехать в другую вселенную, сменить имя, и отрастить глаза на затылке. – Всё нормально. Спасибо.

- Ладно, - Камилла пожала плечами, собираясь уходить. – Не забудь проследить за тем, чтобы она попила и поела, когда очнётся.

«Потому что ты очень дерьмовый Первый Рыцарь», - мысленно добавила за неё Гидеон, точно зная, что именно так Камилла и считает. Просто из вежливости не говорит этого вслух. А ещё некромант Камиллы точно не валялся бы в отключке, потому что сама Камилла в это время сидела на заднице ровно, жалея себя и размазывая сопли по щекам. И это тоже все отлично понимали. И, наверняка, вернувшись к Паламеду, Камилла задаст риторический вопрос: какой смысл накачивать мускулы почём зря, если не можешь позаботиться о своей некромантке?

Но, конечно, самой Гидеон Камилла ничего такого не сказала. А просто кивнула и вышла, тихо закрыв за собой дверь.

И Гидеон осталась с Харроу в тишине и наедине. Или, скорее – наедине с собой, потому что присутствие Преподобной в комнате ограничивалось одним дыханием. И Гидеон пыталась представить себе, что, вот пока она так крепко спит – внутри её тела происходит кропотливая работа. Восстанавливаются повреждённые клетки, кровяные тельца и всё такое. И что Харрохак проснётся, как обычно – заносчивой стервой,  с которой просто невозможно находиться рядом.

Наверное, если бы Гидеон зашевелила своей задницей ещё чуть позже – Харроу имела бы все шансы не проснуться никогда.

Она поочерёдно потёрла ноющие, после безуспешных попыток оторвать нахрен ту крышку люка, запястья и, наконец, позволила себе посмотреть на Харроу. Чувствуя всю абсурдность ситуации от самого факта, что вот так просто может на неё смотреть.

Лицо Преподобной, с которого в обычной ситуации не сходила печать злобного высокомерия, сейчас выглядело… Половина краски стёрлась, а другая половина смешалась с её же собственной кровью, грязью и чёрт знает, чем ещё. Просто свинство какое-то.

Гидеон нахмурилась, ощущая совершенно дурацкую жалость. Сколько раз, закутавшись в тонкое одеяло в своей холодной келье, она фантазировала, как разбивает это лицо вдребезги. Оставалось лишь удивляться, почему она ни разу не пыталась воплотить свою фантазию в жизнь.

- Гадство, - пробормотала Гидеон, направившись в ванную и попутно рыская глазами в поисках какой-нибудь тряпки. Вуаль, которую Преподобная надевала на тот чёртов званый ужин, валялась именно там, где Харроу её бросила.

Как следует намочив чёрную ткань под краном, Гидеон вернулась к Харроу, и, присев на кровать, начала стирать грязь с её лица. Аккуратно. Медленно. Вовсе не потому, что хотела быть с ней бережной. А просто потому, что не хотела переезжать в другую вселенную и отращивать глаза на затылке. На случай, если Харрохак вдруг сочтёт её действия посягательством на свои личные границы.

Тряпка-вуаль замерла на её лице, когда Харроу вздрогнула, тихонько застонав.

А потом пальцы Преподобной слепо зашарили по простыне, и, обнаружив руку Гидеон, которая непонятно как вдруг оказалась рядом, слабо сжались вокруг её ладони.

Мокрая испачканная вуаль упала на пол к ногам Гидеон.

А сама она, боясь пошевелиться, беззвучно заплакала.

Конец