Понедельник, 30 Июль 2018 17:25

Страницы ее жизни

Оцените материал
(0 голосов)
  • Автор: Marita
  • Рейтинг: PG-13
  • Жанр: драма, историческое, исторические личности
  • Количество: 6 стр.

Виипури плавился невыносимой жарой. В узких, каменных проулках его искали спасения тени, кляксами растекались из-под зонтиков дам, жались робко к выбеленным солнцем балконам.

 

Прихрамывая, Анна поднялась на крыльцо, стукнула в дверной молоточек. Нехотя скрипнув, тяжелые двери пустили ее, и черная, солнцем прожженная тень, испуганно дрогнув, метнулась вовнутрь вслед за нею.

 

– Госпожа Вырубова? Позвольте, я помогу вам… дорога вас утомила… – ее ожидали. Ждущий ее в поглощенной тенями парадной был светловолос и возмутительно, не по-летнему бледнокож, словно ноги его, в узких, ваксой натертых штиблетах, никогда не переступали высокий порог за скрипучею дверью парадной, и жадное виипурское солнце не цедило загар на его покрасневшие щеки. – Госпожа?..

 

– Оставьте, к чему эти глупости! Я еще не настолько немощна, – решительно отстранив поданную руку его, Анна прошла вслед за ним в кабинет по истертой ковровой дорожке, оглядевшись, села против стола в бархатное, мягко обнявшее спину кресло. – Благодарю, что вы наконец-то соблаговолили принять меня, – прибавила она со скрытой иронией, – господин Хенрикки. Ваше внимание дорогого стоит.

 

Губы Хенрикки растянулись в широкой улыбке; спрятанные за стеклянным пенсне, глаза засверкали неподдельным восторгом.

 

– А для меня – большая честь принимать вас у себя, – важно произнес он. – Русская дворянка, с такими трудами вырвавшаяся из большевистского ада… Я… я весь трепетал, госпожа Вырубова, когда читал вверенную мне рукопись, о ваших скорбных злоключениях в Петропавловке и Свеаборге! Эти большевики – сущие звери! – он звучно высморкался в белоснежный нагрудный платочек.

 

Анна сжала подлокотники кресла, чувствуя мертвенно заледеневшие пальцы. «Царская наперсница, пусть идет пешком по камням!.. Нечего вам креститься, лучше бы молились за несчастных жертв революции!.. С отречением Государя все кончено для России!.. Все кончено…» Анна перевела дыхание.

 

– Но вместе с тем, не могу не отметить, – продолжил Хенрикки, все так же пристально глядя на нее, – что ваша рукопись… не лишена недостатков. Прежде всего, – он упредительно поднял руку, словно отсекая могущие последовать возражения, – она суха, она скрывает многие вещи, что могли бы изрядно заинтересовать нашу публику, охочую до сенсаций… Нет, нет, госпожа Вырубова, я вовсе не имею намерений вас оскорбить! Я – коммерсант, прежде всего, и все мои помышления лишь о том, чтобы иметь прибыль от продажи публикуемой моим издательством книги… мой бизнес… семья… госпожа Вырубова, войдите же в понимание! – закончил он неожиданно тонким фальцетом.

 

Анна приподняла бровь.

 

– И о чем же я, по-вашему, умалчиваю, господин Хенрикки? – кротко спросила она. – История всей моей жизни – она перед вами. Мне нечего стыдиться и нечего от вас таить…

 

Хенрикки нахмурился.

 

– А вы лукавите, госпожа Вырубова, – произнес он с отчетливой укоризной. – Всем известно, что вы… боже, какую невыразимую пошлость я несу… были любовницей Великих Государыни и Государя, как и доверенного друга их, Григория Распутина, – он цепанул ногтем съехавшее на нос пенсне. – Ваше скоротечное замужество, спешно устроенное Императрицей, было всего лишь прикрытием для разврата… ах, упаси меня боже судить, ваше положение было таково, что согласиться участвовать в оргиях было для вас наилучшим решением… но сейчас, по прошествии стольких лет – почему бы не рассказать все, как есть? До меня дошли слухи, что князь Феликс Юсупов тоже взялся за перо… как намекают осведомленные источники, он не стесняется в том, чтобы рассказать всю правду о творившемся в царской семье… А вместе с тем, он достаточно обеспечен, и эти мемуары для его сиятельства – всего лишь игра, литературное баловство от безделия, в то время как вы отчаянно нуждаетесь, и могли бы изрядно поправить свое материальное положение… – скоро добавил он, искоса взглянув на Анну.

 

– А вы дерзки, Хенрикки, порядочно дерзки… но ваша попытка ввести меня в смущение не удалась, – тяжко опершись на тросточку, Анна привстала из кресла. – Все эти гнусные слухи не имеют под собой ни малейшей основы, и если его сиятельству и прочим заинтересованным лицам охота порочить мое доброе имя – то пусть данный поступок падет черным пятном на их совесть. Моя же совесть не позволит мне лгать. Даже во имя спасения от жестокой нужды, – она прикрыла глаза, вспоминая, так четко, будто это было вчера – сырость глухих петропавловских казематов, голод, зверем грызущий желудок ее, гнилая вода, гнилью отдающая пища… «Всю ночь мы думали, где бы найти вам лучшее помещение, и решили, что Трубецкой бастион – самое подходящее!.. Самое подходящее…» Анна сжала руками разнывшиеся виски.

 

– Признаюсь вам, я блефовал, госпожа Вырубова, когда говорил… о предосудительной связи вашей с Распутиным и самим Государем, – голос Хенрикки прозвучал для нее глухо, будто притушенный тенью. – Но вот с Государыней Императрицей… свидетельства были, и вы прекрасно об этом осведомлены, – Хенрикки прокашлялся, изображая неловкость. – Госпожа Богданович, с коей я был близко знаком, рассказала мне как-то, что не один раз она заставала Ее Императорское Величество и… Госпожа Вырубова, вы вольны сейчас дать мне пощечину и уйти, но я же говорю истинную правду! Я много лет знаком с Богданович, и в состоянии отличить выдуманное ею от подлинных, произошедших событий! Вы же… любили Императрицу? Ведь так? Ведь так, госпожа Вырубова? – настойчиво повторил он.

 

В темной, крошечной комнате – словно бы стало еще темнее. Словно, презрев ослепительный солнечный свет, тени вышли на волю из черных, подернутых паутиной углов, масляными телами своими растекшись по паркету. Не видя, Анна смотрела перед собою, и, мертвенно-блеклые, тени ее ушедшего враз оживали пред ней, кривляясь, разыгрывали на стене пантомимы.  

 

«Императрица Александра Федоровна к нам приехать изволила! – тень приняла обличие нарядного экипажа, запряженного парою рысаков, что вальяжно поплыл по аллее, огибая белесые призраки статуй и заросшие ряской пруды, между деревьев, колышущихся от неслышимого ветра, и ворон, черными закорючинами вписанных в блекло-серое небо. – Государыня Императрица!»

 

Взбудоражив колесами пыль, экипаж остановился, и солнцем вызолоченные дверцы его – распахнулись, с шуршанием юбок и цоканьем каблучков по ступенькам, и птицы словно застыли в полете, и ветер затих, оставляя в покое деревья…

 

«Государыня Императрица! Великая честь приветствовать вас в Рождествено! А это дочь моя, Анна. Ребенок чуткий, но до крайности застенчивый… Ну-ну, не дичись, Аннет, не будь букою, подойди к ручке Государыни!»

 

И ветер снова задул, издирая в лохмотья, комкая серые тени. И на осиротевше-оголенной стене – вырастил новые. И музыканты сжимали в руках молчаливые скрипки, и дамы брали под руку кавалеров, ангажируя к вальсу, и, кружась, подобно осеннему листу, в ладони Анны упал медальон, цвета тени и камня, сочащийся росой бриллиантов, формами своими напоминающий сердце, и, как сердце – округлый и теплый.

 

«Дар от Государыни Императрицы! За первое дежурство во дворце в качестве фрейлины! Фрейлине Ее Величества Анне Танеевой! Памятный дар!»  

 

Анна разжала пустую ладонь, и чутко следящая тень на полу взметнулась, повторяя движения вслед за нею.

 

– Госпожа Вырубова? – Хенрикки смотрел на нее с обеспокоенностью. – Вам дурно? Принести вам воды?

 

– Нет, что вы… напрасное… – Анна восстановила дыхание. – Я попросила бы вас дать мне времени на раздумья, господин Хенрикки. По истечении этого времени я скажу вам свое решение. Пока же… – шагнув к столу, она неловко подхватила рукою шпагатом стянутую бумажную стопку листов, выстукивая тросточкой путь, двинулась к двери. – Пусть написанное мной остается при мне.

 

…Солнце ярилось на раскаленных виипурских улицах, и, устрашенные блеском его, тени прятались за травинками и камнями, пыльно-серыми шлейфами волочились по мостовой вслед за дамскими юбками. Анна двигалась к дому, думая о безумии солнца и серых тенях на стене, о медальоне в ладонях ее, истекающем каплями бриллиантов, и стеклянном пенсне Хенрикки, а потом – дорога закончилась, и мысли развеялись разом, точно полднем вспугнутая тень.

 

***

 

Когда луна в окне так серебряна и кругла, точно полное блюдо – очень трудно заснуть. И луной порожденные тени – сочно черны и лишены последних остатков пугливости, в противоположность тем извиняюще-робким теням, что порождает собой восстающее на небе солнце. Они спускаются с затерявшихся в сумраке стен, душными платками ложатся на головы спящим, навевая безнадежно-тоскливые, тревожные сны… ледяные лунные тени, сочащиеся сквозь неприкрытые шторами окна, наперсники долгих бессонных ночей…

 

Анна откинула одеяло. Сон, явившийся ей в перерывах между мучительными полуночными бдениями, был краток и прост. В нем пахло брусникой и морем, и ветер качал на волнах пенно-белую яхту, и скалы в отдалении от нее манили зеленью сосен и неисхоженными тропинками у подножия их.

 

«Анна, вы так бледны сегодня… Вам снилось чего-то дурное? – сказала во сне Императрица, и от божественной красоты ее у Анны перехватило дыхание, и она лишь молча мотнула в ответ головой. – Сыграем в четыре руки? Вы восхитительно аккомпанируете, Анна! Анна, ах, если б вы знали, как рада я вашему обществу, здесь, на этой яхте!»

 

И свечи вспыхнули яркими каплями солнца – раз-два-три, раз-два-три! – и тонкие пальцы Императрицы легли на рояль, ее изящные пальцы в золотых кольцах – раз-два-три, раз-два-три! – ударили в белые клавиши, и голубые глаза ее смотрели на Анну с вдохновением и любовью, а мягкий локон, развившийся из-под прически, касался Анниной щеки…

 

Раз-два-три, раз-два-три!

 

«Благодарю бога, что он послал мне друга… если б вы знали, как велико мое доверие к вам, Анна!»

 

Непреходящая ярость музыки, томное затуханье свеч в извитых канделябрах.

 

Раз-два-три, раз-два-три!

 

«Теперь вы абонированы ездить с нами!»

 

Раз-два-три…

 

Музыка оборвалась, и Анна открыла глаза.

 

– Хенрикки, старый хитрец Хенрикки, – страдальчески прошептала она серебряно-лунному свету, мертвенно-тусклым огнем охватившему спальню ее. – Зачем ты искушаешь меня – сказать им все… бросить в лицо им свою многолетнюю тайну… За что, за что я должна скрываться от всех, носить в сердце своем непреходящую рану любви, в которой не было места греху… видит бог, не было!

 

И бестрепетно-белая, луна наблюдала в окно, словно в ту, в невесомо-прозрачную, летнюю ночь, когда пели в камине дрова, упуская в паркет убежавшие искры, и так терпко пахли цветы, умиравшие в лунно-фарфоровых вазах… В ночь, когда Императрица впервые обняла и поцеловала ее… а после спросила – а хотела ли Анна увидеть ее сегодня?

 

– И на ней была серая блузка, будто сотканная из тончайшего лунного шелка, – выронила Анна из губ, словно в забытье. – А голос ее был – точно нежнейший из колокольчиков лун… И я готова была умереть по ее единому слову… а она сказала мне выйти замуж.

 

И холодные лунные тени вдруг поплыли в глазах ее от нахлынувших слез, и комната закачалась, как неверная палуба яхты. Анна бессильно опустилась в подушки.

 

– Нет, не могу, не должна… она ведь – просила меня об этом… чтобы никогда, даже после кончины ее, ни единой душе не принесла я признания в том, что…

 

…Ослепительно-белое солнце Ливадии. Ее тополя, пирамидами уходящие ввысь. Одуряющий запах роз и сиренево-золотые аллеи фиалок. Томная прохлада дворца и пышность перин императорской спальни…

 

«Я больна и подавлена, Анна. Я прошу у тебя утешения…»

 

Поцелуи ее, доводящие до исступления. Ее руки, скользящие по бесконечным застежкам Аннина платья. Ее солнцем разогретое тело, такое податливо-нежное, ее стон в простыни, торопливо-несвязные просьбы…

 

«Я не хочу, чтобы об этом знали, Анна. Никто не должен об этом узнать».

 

Анна промокнула глаза уголками подушки.

 

– Ты думала, тебя будет ревновать Государь… А вышло так, что твоя ревность чуть было не разрушила все…

 

…Луна пролилась на бумагу – потоками иссушающе-белого, выбеливая, истирая гадючьи, ядовито-черные буквы, язвящие в самое сердце, привычно занывшее от обид. Письмо Государыни к Государю, пришедшее к ней через вторые… десятые руки… не важно, сколько чужих, равнодушно-завистливых глаз успело его прочитать, прежде чем, омываемое изжелта-лунным, оно легло в ладони ее… Бой часов, полночь, блеск луны на холодном паркете, тени, прячущиеся за спиною ее, вечно молчаливые тени… Сказка, которой пора завершиться… или еще не пора?

 

«…Я рада за тебя, что ты два дня будешь в отсутствии и получишь новые впечатления, и ничего не услышишь об историях Ани. Мое сердце болит, мне тяжело: неужели доброта и любовь всегда так вознаграждаются? Сперва черная семья, а теперь вот она… Всегда говорят, что нельзя достаточно любить: здесь мы дали ей наши сердца, наш домашний очаг, даже нашу частную жизнь, а что мы от этого приобрели? Трудно не испытывать горечи, так это кажется жестоко и несправедливо. Пусть Бог смилостивится и поможет нам. У меня такая тяжесть на сердце, Я в отчаянии, что она причиняет тебе беспокойство и вызывает неприятные разговоры, не дающие тебе отдохнуть».

 

Дрожь в руках, горечь лунного яда под сердцем, затухающий фитиль свечи. Тени, обступившие со всех сторон, словно враз ожившие чернильно-черные строки, полнокровно-живые, льдисто-лунные тени, порождение беспокойных ночей…

 

Анна разжала ладони – руки ее были пусты.

 

– Выброшено, сожжено, позабыто… кто теперь вспомнит про эти письма, в коих ты изъязвляла меня своим недоверием, клеймила неблагодарной… кто вспомнит после всех этих лет?.. – губы ее задрожали. – Моя преданность тебе, Аликс… она пережила и эти нелегкие испытания… и, во имя памяти о тебе, я не должна, я не имею ни малейшего права…

 

Лунный свет изливался в открытые окна, ясный до невыносимости, до слезящихся глаз, чистый, словно сокрытая правда, словно запретное, о коем не узнает никто, пока светит на небе луна и черные тени бродят по комнате, заговорщицки прячась в углах, пока играет рояль в позаброшенных дворцовых покоях – раз-два-три, раз-два-три! – и пары танцуют в огнями сияющей зале, кавалеры во фраках, дамы – в кружевных кринолинах, и девочка с большеглазою куклой подмышкой – бежит и бежит, спотыкаясь, по бесконечно долгой аллее, навстречу приехавшему экипажу… и застывает, пойманная на бегу фотографической вспышкой.

 

– Память… и фотографии... вот все, что мне случилось сберечь, – пальцами подцепив тугую застежку, Анна распахнула альбом, что, точно настольная книга, важно лежал на тумбочке, весь в окруженье лекарственных склянок. – Будет нужда – и фотоархив пойдет на продажу, и письма… но память, память… нет, это все невозможно забыть, немыслимо даже представить, что оно будет забыто, Аликс…

 

Закрывши лицо руками, она бессильно опустилась в кровать, словно стыдясь – накатившей вдруг собственной слабости, чуть было не побудившей ее к недостойным поступкам. В струящемся водопадами платье, с высокою, аккуратной прической и царственно-прямою осанкой – Аликс взирала на нее с альбомных страниц, мертвая Императрица некогда великой империи, рухнувшей разом во тьму и революционный хаос… Государыня Александра Федоровна. Ее ненаглядная Аликс…

 

«Любовь родных душ не имеет преград, расстояние для нее не существует… Не существует, Анна…»

 

– Не существует и смерти самой, – Анна закрыла альбом. – Нет нужды тянуть и далее – решение принято. Утром же сообщу Хенрикки, что ему дан отказ, и если рукопись моя не может быть издана им из-за… недостаточной в ней откровенности – что ж, за нее с большим удовольствием возьмутся другие издательства.

 

И, отложивши альбом на подушку, она погрузилась в целительный сон.

 

Конец

 

Воспоминания Танеевой-Вырубовой, ближайшей подруги последней русской императрицы, были изданы в Париже в 1922-м году под названием «Страницы из моей жизни», год спустя их переиздало берлинское издательство, в дальнейшем же – они были переведены на множество языков и продолжают переиздаваться вплоть до нашего времени.

 

 

В рассказе цитируются отрывки из этой книги, а также из книги «Письма Императрицы Александры Федоровны к Императору Николаю II» берлинского издательства «Слово», 1922-й год.

Прочитано 191 раз Последнее изменение Понедельник, 30 Июль 2018 17:33
Другие материалы в этой категории: « Из зеркала

Комментарии  

 
0 #1 Yonakano 18.08.2018 14:14
Прочитала эту историю и подумала о том, насколько, всё же, скудно общее образование. И школьное и универское.
На протяжении долгих лет нам нудно и дотошно мусолят про всякие там Бородинские битвы, Ледовые побоища, на тему ВОВ расскажут о каждой кочке в зоне обстрела вражеской артеллерии...
И при этом другие исторические явления, может быть не настолько эпичные, но тем не менее - тоже имеющие историческую ценность и интерес - вообще остаются в тени.
В общем, всё самое интересное я узнала вне школы и университетского курса).

Вот, например, благодаря этому рассказу я узнала о Вере Гедройц. То есть, в самом тексте о ней не говорится, но заинтересовавшись Анной Вырубовой, вышла и на Гедройц. Удивительная женщина. Первая в мире женщина-хирург и, что логично следует из её достижений - лесбиянка.

Кстати, вот никогда не смотрела на Марию Фёдоровну в таком контексте. Честно говоря, её личность не интересовала меня вообще ни в каком. Официальная история всегда уделяет ей однобокую роль императорской супруги и производительницы императорских детей. К слову, не самой лучшей производительницы.
Или же она предстаёт в образе экзальтированной матроны, повёрнутой на спиритических сеансах и прочим. Не просто же так Распутин присосался к императорской семье.

В общем, это я всё к тому, что менее всего Мария Фёдоровна в моих представлениях имеет отношение к теме.

Спасибо Автору за вклад в моё общее развитие)
Цитировать
 

Добавить комментарий