Понедельник, 15 Июль 2019 23:20

Смарагда

Оцените материал
(0 голосов)
  • Автор: Marita
  • Рейтинг: PG-13
  • Жанр: драма, историческое, исторические личности
  • Количество: 8 стр.

Снег был хрусток и бел. Кружева его чопорно прикрывали оконную темную стынь. Холод, ночь, покой и забвение…

 

И свеча на столе в изголовье.

 

Клер издала отчаянный стон. Сжала пальцами сбитое в ком одеяло. Как слаба она! Как невесомо-тонки ее руки! Да, она умирает. Тает, точно свеча, что чадит пред глазами ее, и – недолго осталось – истает совсем. Всхлипнув, Клер подняла вверх дрожащую руку, бессильно скребнула по воздуху. О, сколько в этом жесте экспрессии и трагизма! Вольтер бы хлопал, сбивая ладоши, если б видел ее сейчас… если б кости его не оплетали могильные черви, а полуистлевший камзол не был мечен рассыпчато-черной землею. Если бы дорогие ей мертвецы были живы, они разделили бы с ней ее угасание. Если б Смарагда…

 

Клер замерла, чутко вслушиваясь в темноту. Двери открылись, простуженно скрипнув петлями. По полу забили шаги. Шаркающие, отдаленные, они приближались, пугая. Клер с трудом повернула набухшую тяжестью голову.

 

– Кто здесь? – надорвано прошептала она. – Зачем вы идете ко мне?

 

Голос, отозвавшийся ей, был знаком до привычной рези под сердцем, и менее всего Клер ожидала услышать его сейчас.

 

– Посмотреть на тебя напоследок, – донеслось из кольцом обступающей тьмы. – Ты все такая же, Ипполита Клерон. Так же холодна и надменна, точно черная заоконная ночь. Твое сердце все так же закрыто от всех тонкой патиной льда. Может, смерть сумеет его растопить, а? Как ты думаешь?

 

Тьма закашлялась хриплым старческим смехом. Клер закрыла ладонями уши.

 

– Полвека я жила в ожидании того, что однажды забуду… – голос за спиной ее шелестел оседающим снегом. – Полвека надеялась, что забудешь и ты, и все будет как прежде… Клер, ты знаешь, я никогда не лгала, ни на сцене, ни в жизни, не играла ни единым движеньем!

 

Голос смолк, и молчанье его было поистине невыносимо. Клер перевела дух.

 

– Мари, твоя ярость способна расплавить все зимние льды, – против воли, она ощутила, как губы ее расползлись в неуместно широкой улыбке. – Ты так и не простила меня, а ведь господь наказал нам прощать… Даже в смертный час мой ты исполнена гнева и желания мщения… что ж, это право твое, кое никто не отнимет. Злорадствуй.

 

Она истомленно закрыла глаза. Темнота осыпалась под веки трескучими злыми снежинками. Смерть склонилась над нею, и дыханье ее было тягостно и обжигающе-льдисто. А потом – что-то мокрое и непозволительно теплое капнуло на щеку Клер, и снежинки развеялись, и смерть отшатнулась, мазнув одеяло костяшками пальцев.

 

– Мари… ты плачешь? Зачем? – Клер приподнялась из последних усилий. – Ты же должна ликовать. Я уйду, ты останешься…

 

«…наедине с мраком, смертью и недожженной свечой», – промелькнуло в мыслях ускользающей белой снежинкой. Клер обняли за плечи, осторожно прислонили к стене.

 

– Ешь. Ты слаба и не в силах взять собственной пищи. Я не хочу, чтобы ты умирала от голода у меня на глазах, – Мари поднесла ложку каши к губам ее.

 

Клер благодарно вздохнула.

 

– Ты можешь быть милосердна, Мари, когда этого пожелаешь…

 

Прищурившись слепо, она посмотрела перед собою. Лицо Мари расплывалось белесым пятном, точно отблеск луны в наступающей ночи окрест, точно злое свечное холодное пламя, разгонявшее мертвую тьму. Свеча догорала, до черной, расплавленной тени, до потухшего фитиля в плошке. Скоро Мари это все надоест. Улыбнувшись, она глянет на Клер и уйдет. И Клер снова будет одна, до последнего, страшного мига, вся во власти зимы и ледышкой пронзающей ночи, и никто, ни одна живая душа…

 

– Я не уйду, пока ты не скажешь мне одного, – голос Мари был полон еще не отплаканных слез, – я должна знать это, я должна услышать всю правду! Клер, сейчас, на пороге кончины своей, пред лицом господа нашего, ты забудешь игру и притворство, и ты будешь правдива, как никогда. Я хочу знать только одно – ты любила ее? Да или нет, Клер? Просто – да или нет?

 

Мари замерла, обхватив ладонями голову Клер. Точно полвека назад, в торжествующе-солнечный день представленья «Электры», в ослепительно-красном, сияющем зале, когда в ложе напротив впервые явилась она – та, чье имя сейчас вертко, вьюжно-быстро исчезало из памяти, и так важно было поймать его, и вымолвить вслух, ведь Мари так ждала…

 

– Смарагда, – сплюнула Клер в темноту. – Необычное имя для русской княгини. Но она была молдаванкой по крови… Впрочем, что это для меня поменяло? Что это поменяло для нас?

 

Холод стиснул ей губы ледовым замком. Задрожав, она покачнулась, оседая на руки Мари. Красно-золотой, занавес ветром плеснулся перед глазами ее, открывая огнями кипящую сцену.

 

Представление началось.

 

***

 

Мари была в обжигающе-красном. Подобно горящему факелу, солнцу, костру в омертвляющем мраке ночи – она была сама жизнь, Клер же таила под сердцем желание смерти.

 

О, тише, тише, милые подруги!

Они уж там; свершится дело вмиг!

 

Клер торжествующе вскинула руку – туда, где, огнем растекаясь по сцене, пылали одежды Мари.

 

О дом! кровавый дом!

 Друзья вдали, убийцы лишь вокруг.

 

Голос Мари вспыхнул, подобием раскаленного пламени, звенящий, неистовый, эхом пронесся по сцене, и зал на мгновение замер, забыв, как дышать. Мари пошатнулась, хватаясь за грудь.

 

О горе мне!

 

Заточено-звонкий, голос ее разом сделался низок и притушено-хрипл. Мари закрыла лицо руками, бессильно оседая на сцену. Прозрачные бусины слез просочились меж пальцев, и Клер закусила губу – ну зачем? Зачем же так тратить себя, если эту живую слезинку заметят едва лишь партнеры по сцене да зрители в первом ряду? Ее метод игры куда как вернее и проще…

 

Орест, свершилось?

 

Клер подалась вперед – выверенным, четким движеньем. Заученно улыбнулась ярко крашенным ртом. Ресницы вскинулись вверх, изображая тревогу.

 

Она погибла?

 

В зале захлопали, и Клер ревниво бросила взгляд – на ложу, захлебнувшуюся аплодисментами. Кому, чьей игре? Ее шахматной точности – или слезинке Мари? Этот вопрос требовал прояснения.

 

У дамы в золотом ослепляющей ложе были смоляные кудри, и белая кожа ее была подобна мраморной статуе. Клер не могла и помыслить себе – что можно родиться настолько красивой, как ангел, сошедший с престола господня сюда, на грехами поросшую землю. Клер наблюдала таких – простирающих крылья на стенах соборов, в чьих глазах отражались холодные молнии, чьи персты указующие побуждали повергнуться ниц. Ангел в ложе напротив, вне сомнения, был не настолько суров. Ярко-красные губы его источали улыбки, веер в тонких маленьких пальцах так и ходил ходуном.

 

– А нам хорошо аплодируют, – подобрав юбки, Мари поднималась с колен. – Особенно вот в той ложе, вот та иностранка, – голос ее не дрогнул ни единою ноткой, и холодность эта показалась Клер сущим кощунством. – Русская княгиня Екатерина Голицына, она абонировала эту ложу на год. Раньше в ней, если ты помнишь, была баронесса…

 

Клер не слушала далее. Имя было просто, неуместно и глупо, как фальшивый алмаз в драгоценной оправе. Ангелу оно совершенно не шло. Впрочем, кажется, у посланца небес было и иное прозвание?

 

– Смарагда, – обронила Мари, и имя скользнуло из уст ее светящейся змейкой. – Отец-молдаванин звал ее Смарагдой, в противу русским обычаям… Клер, твой румянец говорит о волнении! Неужели моя незначительная болтовня тебя так беспокоит? – она улыбнулась, по-птичьи склонив голову набок.

 

Клер задержала дыхание, нанося на лицо свое равнодушную маску.

 

– Меня взволновала твоя игра, Дюмениль. Сегодня – ты была неподражаема! – кончиком пальца она провела по щеке Мари, истирая румяна. Ей отчего-то подумалось, что кожа Смарагды на ощупь тверда, точно панцирь, что ласки ее не согреют в холодной ночи, что увлечься ею – все равно, что увлечься в совершенном безумии мраморным истуканом… говорят, один резчик по камню влюбился так в собственное творение, и денно и нощно молил его о взаимности. Когда же новоявленная Галатея осталась глуха к нему – он не нашел ничего лучшего, как броситься в Сену.

 

Красный, будто адово пламя, занавес пал на сцену перед лицом ее, отрезав от ангельских искушений. Подхватив под руку, Мари потянула ее за кулисы, подальше от золотом разукрашенных лож. Ладони Мари были мягки и податливы, а кожа пахла духами и потом. Она была настоящая. Она была далека – от мертвого мраморного совершенства. Мысли об этом давали спокойствие Клер – кофейно-густые, тягучие, топкие, противу иных, саднящих занозою мыслей.

 

– Мадемуазель Клерон! – голос театрального служки был негромок и масляно льстив. – Ваш талант собирает своих почитателей. Вас хотят видеть…

 

Клер поморщилась.

 

– Оставьте. Ох уж мне эти назойливые разодетые щеголи, воображающие, что могут купить мое внимание своими подарками! Они просто невыносимы, не так ли, Мари? – она зевнула широко, напоказ. – Идите, и передайте тому, кто отправил вас с этим деликатнейшим поручением…

 

Служка осклабился.

 

– Не «тому», а «той», мадемуазель. Меня прислала к вам княгиня Голицына. Она имела удовольствие наблюдать вашу игру и…

 

Клер ощутила, как щеки ее покрывает смертельная бледность. Облокотившись на руку Мари, она задержала дыхание.

 

Раз, два, три, улыбка, полупоклон.

 

– Для меня большая честь быть представленной княгине Голицыной! – веер в пальцах ее издал сухой, горячечный треск. – Пойдемте же… Нет, госпожа Дюмениль останется здесь. Ведь она не была приглашена, не так ли?

 

И Клер шагнула вперед.

 

***

 

Золотистые двери раскрылись пред нею, точно ворота в рай. Ее ангел был там. Улыбаясь спокойной улыбкой, качнул головою, белоснежные пальцы сложились в приглашающий жест.

 

– Мадемуазель Клерон, ваша игра была восхитительна! И я не нахожу слов, чтобы… О, вижу, вы смущены, ваша скромность задета! Но, право, не стоит стесняться заслуженной похвалы… Подойдите ко мне!

 

Клер стояла так близко, что могла бы коснуться рукою невидимых крыл, если б не опасалась, что пламень карающий рухнет вдруг с золотом разноцвеченных стен и испепелит дочерна. Ангел смотрел на нее с бесконечным теплом и любовью, и от этого взгляда Клер едва не расплакалась – прорастая в душу ее, он сеял опасные семена.

 

– Мадам Екатерина, я… – она замолчала.

 

На безмятежные щеки ангела пала грозовая тень.

 

– Я не люблю это имя, – произнесли ярко-алые губы, – и предпочитаю, чтобы близкие звали меня Смарагда. Надеюсь, мы с вами уже достаточно близки, чтобы…

 

Ангел порывисто взял ее за руку. В тонких, хрупких, фарфоровых пальцах его было достаточно сил, чтобы обратить в прах железо и камень, обманчивая мягкость касаний его несла в себе неизбежную гибель.

 

Клер задержала дыхание.

 

«Мы достаточно близки… зачем, зачем она так говорит, зачем уязвляет меня, это ведь ложь, морок, игра, мне ли, как актрисе, не знать…»

 

Она застонала.

 

В топких, точно омут речной, изумрудно-зеленых, ослепительно-ясных глазах ее ангела вспыхнули белые молнии.

 

– Я чем-то обижаю тебя? – весело произнес его голос. – Ты не желаешь остаться со мною? Может, тебя ревнует подружка, твоя Дюмениль? О, я отпущу тебя к ней по первому слову! Иди же, я не неволю тебя!

 

Ангельские объятия разомкнулись. Свет крыльев за спиною его мигнул и померк. Клер ощутила себя в холоде и темноте.

 

– Нет! Мадам Екатерина… Смарагда… вы так бесконечно добры и прекрасны… что я… я больше не в силах… – ей не позволили договорить. Ярко-алые, точно розы в раю, губы ангела впились в ее камнем сжавшийся рот, белоснежные руки – кольцом обвили ее талию. Золоченые трубы взыграли над головой, и ночь обратилась в день, ослепительно-ясный и светлый.

 

Полный облачно-белого счастья, и более ничего.

 

***

 

Грозно-серые, тучи над головою сгущались, скрыв собой вострепетавшее солнце. В отдалении прокашлялся гром. Басовитое эхо его прокатилось по небу, камнем пало в гулкую мостовую. Клер ускорила шаг.

 

– И зачем же такая спешка, а? – прозвучало откуда-то за спиной.

 

Клер обернулась.

 

Мари была в черном, как траур, как ночь, как гроза, что готовилась рухнуть с небесных вершин на Париж, погребая потоками ливня кипящую Сену, и торчащие сквозь облака остророгие башни, и щитами сомкнутые крыши домов. Она была – сама смерть, ярко-красные же одеяния Клер умоляли о жизни.

 

– К своей покровительнице торопишься, да? – искривив лицо, Мари уперла руки в бока, точно торговка на рынке, и взгляд ее сделался вдруг так тяжел и озлобленно мрачен. – Да-а, у вас же очередное свидание, как я могла позабыть! – она стукнула себя кулаком по лбу и расхохоталась.

 

Клер отступила на шаг.

 

– Мари, ты не на сцене, и сейчас не игра, – она подняла ладонь вверх, будто стараясь себя защитить – то ли от неистовства неба, то ли от крика Мари. – И я не дам тебе публично порочить ни себя, ни госпожу… – она на мгновенье замялась, – Екатерину Голицыну. Я никогда б не позволила себе стать чьей-либо содержанкой…

 

Мари закатила глаза.

 

– Но ты ею стала! – гримасничая, точно площадный мим, прошипела она. – Она дарит тебе горностаевые манто! Она возит тебя с собою в карете на званые вечера! Она проводит с тобой больше времени, чем с супругом своим! Ну, скажи мне теперь, что я лгу! Что это все мне примстилось, когда я задремала в антракте рядом с тобой на софе! А потом – мы проснемся, и все будет как прежде… – она всхлипнула, закусив губу. – Ну, скажи мне все это, я ведь так хочу в это поверить…

 

Клер беспомощно посмотрела на небо. Там, за черными вратами облаков, извергающих вниз нечистоты дождя, жили белые, острокрылые ангелы, чьи мечтания были чисты, а безгрешные помыслы не вызывали сомнений. Что было им, небесным посланцам, до докучной земной суеты? Что им было до человеческой ревности?

 

– Мари… она… я… это просто… – она замолчала, погребая в себе невысказанное. Мари не поймет. Не поймет ни одна душа человеческая. Объяснения не имеют цены. Слова откровенно бессмысленны.

 

Мари посмотрела на нее с величайшим презрением.

 

– Лгунья, – прошептала она еле слышно. – Подлая душою настолько, что даже себе не в силах признаться в собственной подлости… Растоптавшая все, что когда-то несла в себе наша честная дружба – во имя чего? Вот этих вот побрякушек? – указующий перст ее ткнулся прямо в алмазную брошь на корсете у Клер. – Сколько жарких ночей в постели княгини стоило это тряпье? А портрет придворного живописца, заказанный ей для тебя – сколько стоил?

 

Клер побагровела.

 

– Довольно. Если ты думаешь, что я буду слушать эту низость и далее, то ты ошибаешься. Когда-то мы были подругами, но теперь… – она прервалась, вскинув голову вверх, под холодную, дождевую морось, – теперь я хочу видеть тебя только на сцене, и не иначе. Наша беседа окончена. Прошу извинений, но я и впрямь тороплюсь.

 

Она двинулась прочь, и ничьи взгляды более не держали ее. И дождь, небесами благословенная сырость, прятал слезы, все текущие и текущие по щекам.

 

***

 

Слезы ангела были чуть горьки и солоноваты на вкус. Белое, как пуховая подушка, лицо его было бестрепетно и удивленно-спокойно. Он словно бы ждал – момента ухода на горние выси, когда воспоют золоченые трубы, и братья его, такие же, как и он сам, поднимутся с ним на крыло и взлетят – над шпилями Нотр-Дама, над волнами взбушевавшейся Сеной, туда, через облачно-огневые ворота, в блаженные райские кущи… И Клер лишь была досадной помехой этому ожиданию.

 

– Ты не должна… – донеслось до нее еле слышное, – не должна меня видеть такой, изможденной болезнью. Не должна помнить меня умирающей, Клер… – в мутных, подернутых смертною пеленой глазах ангела отразилась тоска. – Со мной есть, кому посидеть. Уходи…

 

Тонкие полупрозрачные пальцы впились в локоть ее с неожиданной силой.

 

– Нет, останься… Без тебя холодно и черно, как в могиле, и боль в груди гложет все злее, будто огнь неугасимый, и вечно неусыпающий червь… – ангельское лицо задрожало. – За что мне такая мука, Клеретт? В чем я провинилась перед господом нашим, чтобы так рано уйти?

 

Клер закусила губу, чтобы не закричать, не броситься на пол, колотясь головой о резные ножки кровати, не звать, не молить, не грозить небесам бесполезными карами – небесам, отнимающим у нее сейчас самое дорогое. В чем провинилась Смарагда – то только богу известно, а вот в чем провинилась она…

 

– Я хочу тебе исповедаться, Клер, – приподнявшись в подушках, ангел смотрел на нее ясно и строго. – Тебе, не священнику… Я была величайшая грешница, я жила легкомысленно, много блудила… нет, не прерывай меня, все это правда… я сходилась с женщинами так же легко, как с мужчинами, и оставляла их… мой бедный супруг, сколько позора он от меня натерпелся… боже, не прерывай, дай мне закончить… или мои возлюбленные оставляли меня, когда, наконец, замечали мою развращенность… почему ты одна меня не оставила? Почему эти годы ты была рядом со мною, Клер?.. Я не стою тебя, не стою прощения господа нашего… Какая вдруг пелена легла на глаза твои… какого ангела ты во мне углядела?..

 

Клер задрожала. Сведенные холодом, пальцы ее слепо скользнули по воздуху, мягко дотронулись до ангельской побледневшей щеки.

 

– Я видела то, что хотела увидеть, – сдавленно прошептала она. – И верила в то, во что так хотелось поверить… ведь что наши души без веры? Лишь оболочка пустая. И если господь дал мне тебя – значит, зачем-то ему было нужно так сделать? Можем ли мы осуждать помыслы господа нашего?

 

Она поднялась с колен, выправляя дыхание. В комнате потемнело, будто бы перед грозою, чадящие свечи пыхнули мертвенно-черным. Ангел дрогнул ресницами, и зеленый, смарагдовый, угасающий взгляд его сделался вдруг до странности неподвижным и остекленелым.

 

И Клер наконец закричала.

 

***

 

– Ты любила ее? Только одно слово – да или нет?

 

Клер открыла глаза. Мари склонилась над нею, намоченной в чашке тряпицей стирая со лба ее подступившую испарину. Клер отвернулась, простонав в ответ что-то неразберимое – язык больше не повиновался ей. И это было, собственно, к лучшему – она не могла солгать, погубив свою душу навеки, а произнесенная правда – разбила бы сердце Мари, и без того уже многое перенесшее.

 

«Так было нужно, Мари. Если господь дал мне Смарагду – значит, зачем-то ему было нужно, а кто мы такие, чтобы осуждать помыслы господа нашего?» – последнее, что промелькнуло в ее голове, прежде, чем мысли заволокло грозово-черным, и все исчезло – комната, Мари, темнота, разлитая у изголовья кровати. Ангельски-белые, ворота распахнулись пред нею, и грянули над головой громкогласые трубы, и черноволосый, в золотом расшитых одеждах, ангел предстал перед взором ее.

 

– Ныне ты будешь со мною в раю, – сказал он, улыбаясь, и протянул ей свою тонкую, девичье-изящную руку.

 

И Клер протянула ему руку в ответ.

 

_______________________________________________________________________________

 

* Екатерина (Смарагда) Дмитриевна Голицына – дочь молдавского господаря князя Дмитрия Константиновича Кантемира, жена дипломата Дмитрия Михайловича Голицына. Проживала в Париже в 1757-1761 году, где имела любовную связь с известной актрисой Ипполитой Клерон. Умерла в 1761 году, после долгой болезни

 

* Ипполита Клерон (Клер де ла Тюд) – актриса театра «Комеди Франсез», играла трагические роли в пьесах Вольтера – Медеи, Электры, Федры. Ее сценической партнершей была Мари Дюмениль

 

* Мари Дюмениль – актриса театра «Комеди Франсез», ее знаменитейшей ролью была роль Клитемнестры. Ее метод игры – проживать все эмоции на сцене – коренным образом отличался от метода Ипполиты Клерон, лишь с точностью изображавшей их. Умерла в 1803 году, на три недели пережив Ипполиту Клерон

 

* смарагд – устаревшее обозначение изумруда

 

* в рассказе использованы цитаты из драмы Софокла «Электра»

Прочитано 49 раз Последнее изменение Понедельник, 15 Июль 2019 23:28
Другие материалы в этой категории: « Страницы ее жизни

Добавить комментарий